РУЧНОЙ ПОЖАРНЫЙ НАСОС – ПОМПА.
Из рубрики «История одного предмета».
![](/01082019/29052024/333.jpg)
Предмет из фондов музея.
Крупные предприятия по производству пожарной техники впервые появились в России во второй половине XVIII века. Серийное производство отечественных пожарных насосов было налажено только во второй половине XIX века. Ведущим предприятием по производству противопожарного оборудования, применявшегося повсеместно по всей России, стал машиностроительный завод, основанный в 1863 году в Москве известным предпринимателем Густавом Листом.
С помощью ручной качалки, системы поршней и клапанов, насос подавал мощную струю из пожарной бочки или из открытого водоисточника (река, озеро и т.д.) на очаг пожара. Насос перевозили на одном из экипажей пожарного хода.
В 30-40-е годы ХХ века ручные помпы продолжали служить пожарным, только возили их всё чаще на автомобилях.
Сегодня двухпоршневой ручной пожарный насос — яркий, эффектный предмет технического антиквариата. Один из экземпляров украшает территорию историко-краеведческого музея, который передал Пятых Геннадий Григорьевич, уроженец с Кинель-Черкассы кандидат исторических наук, научный сотрудник Института археологии Российской академии наук.
Но, вернемся к истории.
В XIX в. перевозку людей и
инструментов осуществляли на конных линейках, представляющих собой
четырехколесную рессорную повозку, в которую впрягали четверку или тройку
лошадей. В начальный период использования их изготовляли почти целиком из
древесины, а затем ряд элементов стали делать из металла. Это повысило
прочность линеек и сделало их более легкими. Этими и другими
усовершенствованиями добивались сокращения времени прибытия на пожары.
Для транспортировки к месту пожара и облегчения задачи огнеборцев использовали
несъемные ручные пожарные насосы, закрепленные на телегах. При работе они не
снимались с повозки и были способны давать мощные струи воды. Для их
перемещения требовались 1-2 лошади, а для качания ставили от 8-10 человек.
Впоследствии двухцилиндровые поршневые насосы значительно повысили
эффективность тушения пожаров, особенно после снабжения их гибкими всасывающими
рукавами.
Отрывок из книги "Москва и москвичи" о пожарных, В. А. Гиляровского ярко рисует нам картины из жизни почетной профессии. Наверное, многие читали, но никогда не вредно вспомнить.
- Динь... Динь... - раздается с каланчи звонок, и часовой поднимает два фонаря по блоку на высоком коромысле.- Какой номер? - орет снизу брандмейстер.
- Третий, коло ниверситета, - отвечает сверху пожарный, указывая, где именно и какой пожар.
"Третий" - значит огонь выбился наружу.
Как бешеный, вырвался вслед за вестовым с факелом, сеющим искры, пожарный обоз. Лошади - звери, воронежские битюги, белые с рыжим.
Дрожат камни мостовой, звенят стекла, и содрогаются стены зданий.
Бешеная четверка с баграми мчится через площадь по Тверскому и Охотному ряду. Навстречу летят ночные гуляки от "Яра" - ресторана в Петровском парке - на тройках, "голубчиках" и лихачах, обнявшись с надушенными дамами, с гиком режут площадь, мчась по Тверской или вниз по Столешникову на Петровку.
На беспокойном месте жили генерал-губернаторы!
Дежурная комната находилась в правой стороне нижнего этажа, стена в стену с гауптвахтой, а с другой ее стороны была квартира полицейского врача. Над участком - квартира пристава, а над караульным домом, гауптвахтой и квартирой врача - казарма пожарной команды, грязная и промозглая.
Пожарные в двух этажах, низеньких и душных, были набиты, как сельди в бочке, и спали вповалку на нарах, а кругом на веревках сушилось промокшее на пожарах платье и белье. Половина команды - дежурная - никогда не раздевалась и спала тут же в одежде и сапогах.
И, когда с каланчи, чуть заметя пожар, дежурный звонил за веревку в сигнальный колокол, пожарные выбегали иногда еще в непросохшем платье.
Мимо генерал-губернаторского дома громыхает пожарный обоз: на четверках - багры, на тройке - пожарная машина, а на парах - вереница бочек с водой.
А впереди, зверски дудя в медную трубу, мчится верховой с горящим факелом.
День и ночь шумела и гудела площадь. Безмолвствовала только одна тюрьма.
Революция смела тюрьму, гауптвахту, морг, участок и перевела в другое место Тверскую пожарную команду, успевшую отпраздновать в 1923 году столетие своего существования под этой каланчой.
Сто лет самоотверженной, полной риска работы нескольких поколений на виду у всей Москвы. Еще и сейчас немало москвичей помнят подвиги этих удальцов на пожарах, на Ходынской катастрофе во время царского коронования в 1896 году, во время наводнений и, наконец, при пожаре артиллерийских складов на Ходынке в 1920 году.
Московскую пожарную команду создал еще граф Ф. В. Ростопчин. Прежде это было случайное собрание пожарных инструментов, разбросанных по городу, и отдельных дежурных обывателей, которые должны были по церковному набату сбегаться на пожар, кто с багром, кто с ведром, куда являлся и брандмайор.
С 1823 года пожарная команда стала городским учреждением. Создавались пожарные части по числу частей города, постепенно появились инструменты, обоз, лошади.
И только в 1908 году появился в пожарном депо на Пречистенке первый пожарный автомобиль. Это была небольшая машина с прикрепленной наверху раздвижной лестницей для спасения погибавших из верхних этажей, впрочем, не выше третьего. На этом автомобиле первым мчался на пожар брандмайор с брандмейстером, фельдшером и несколькими смельчаками - пожарными-топорниками.
Автомобиль бешено удирал от пожарного обоза, запряженного отличными лошадьми. Пока не было телефонов, пожары усматривали с каланчи пожарные. Тогда не было еще небоскребов, и вся Москва была видна с каланчи как на ладони. На каланче, под шарами, ходил день и ночь часовой. Трудно приходилось этому "высокопоставленному" лицу в бурю-непогоду, особенно в мороз зимой, а летом еще труднее: солнце печет, да и пожары летом чаще, чем зимой, - только гляди, не зевай! И ходит он кругом и "озирает окрестности".
Отважен, силен, сердцем прост,
Его не тронула борьбы житейской буря,
И занял он за это самый высший ноет,
На каланче дежуря.
Вдруг облачко дыма... сверкнул огонек... И зверски рвет часовой пожарную веревку, и звонит сигнальный колокол на столбе посреди двора... Тогда еще электрических звонков не было.
Выбегают пожарные, на ходу одеваясь в не успевшее просохнуть платье, выезжает на великолепном коне вестовой в медной каске и с медной трубой. Выскакивает брандмейстер и, задрав голову, орет
- Где? Какой?
- В Охотном! Третий! - отвечает часовой сверху. А сам уже поднимает два шара на коромысле каланчи, знак Тверской части. Городская - один шар, Пятницкая - четыре, Мясницкая - три шара, а остальные - где шар и крест, где два шара и крест - знаки, по которым обыватель узнавал, в какой части города пожар. А то вдруг истошным голосом орет часовой сверху:
- Пятый, на Ильинке! Пятый!
И к одинокому шару, означающему Городскую часть, привешивают с другой стороны коромысла красный флаг: сбор всех частей, пожар угрожающий.
И громыхают по булыжным мостовым на железных шинах пожарные обозы так, что стекла дрожат, шкафы с посудой ходуном ходят, и обыватели бросаются к окнам, или на улицу, поглядеть на каланчу.
Ночью вывешивались вместо шаров фонари: шар - белый фонарь, крест - красный. А если красный фонарь сбоку, на том месте, где днем - красный флаг, - это сбор всех частей. По третьему номеру выезжали пожарные команды трех частей, по пятому - всех частей.
А если сверху крикнут: "Первый!" - это значит закрытый пожар: дым виден, а огня нет. Тогда конный на своем коне-звере мчится в указанное часовым место для проверки, где именно пожар - летит и трубит. Народ шарахается во все стороны, а тот, прельщая сердца обывательниц, летит и трубит!
И горничная с завистью говорит кухарке, указывая в окно:
- Гляди, твой-то...
В те давние времена пожарные, николаевские солдаты, еще служили по двадцать пять лет обязательной службы и были почти все холостые, имели "твердых" возлюбленных - кухарок.
В свободное от пожаров время они ходили к ним в гости, угощались на кухне, и хозяйки на них смотрели как на своих людей, зная, что не прощелыга какой-нибудь, а казенный человек, на которого положиться можно.
Так кухарки при найме и в условие хозяйкам ставили, что в гости "кум" ходить будет, и хозяйки соглашались, а в купеческих домах даже поощряли.
Да и как не поощрять, когда пословица в те давние времена ходила: "Каждая купчиха имеет мужа - по закону, офицера - для чувств, а кучера - для удовольствия". Как же кухарке было не иметь кума-пожарного!
Каждый пожарный - герой, всю жизнь на войне, каждую минуту рискует головой. А тогда в особенности: полазь-ка по крышам зимой, в гололедицу, когда из разорванных рукавов струями бьет вода, когда толстое сукно куртки и штанов (и сухое-то не согнешь) сделается как лубок, а неуклюжие огромные сапожищи, на железных гвоздях для прочности, сделаются как чугунные. И карабкается такой замороженный дядя в обледенелых сапогах по обледенелым ступеням лестницы на пылающую крышу и проделывает там самые головоломные акробатические упражнения; иногда ежась на стремнине карниза от наступающего огня и в ожидании спасительной лестницы, половиной тел" жмется к стене, а другая висит над бездной... Топорники, каски которых сверкают сквозь клубы черного дыма, раскрывая железо крыши, постоянно рискуют провалиться в огненные тартарары.
А ствольщик вслед за брандмейстером лезет в неизвестное помещение, полное дыма, и, рискуя задохнуться, или быть взорванным каким-нибудь запасом керосина, ищет, где огонь, и заливает его... Трудно зимой, но невыносимо летом, когда пожары часты.
Я помню одно необычайно сухое лето в половине восьмидесятых годов, когда в один день было четырнадцать пожаров, из которых два - сбор всех частей. Горели Зарядье и Рогожская почти в одно и то же время... А кругом мелкие пожары...
В прошлом столетии в одной из московских газет напечатано было стихотворение под названием "Пожарный". Оно пользовалось тогда популярностью, и каждый пожарный чувствовал, что написано оно про нею, именно про него, и гордился этим: сила и отвага!
ПОЖАРНЫЙ
Мчатся искры, вьется пламя,
Грозен огненный язык
Высоко держу я знамя,
Я к опасности привык!
Нет неделями покоя, -
Стой на страже ночь и день.
С треском гнется подо мною
Зыбкой лестницы ступень.
В вихре искр, в порыве дыма,
Под карнизом, на весу,
День и ночь неутомимо
Службу трудную несу.
Ловкость, удаль и отвага
Нам заветом быть должны.
Мерзнет мокрая сермяга,
Волоса опалены
Правь струю рукой умелой,
Ломом крышу раскрывай
И рукав обледенелый
Через пламя подавай.
На высоких крышах башен
Я, как дома, весь в огне.
Пыл пожара мне не страшен,
Целый век я на войне!
В наши дни пожарных лошадей уже нет, их заменили автомобили. А в старое время ими гордились пожарные. В шестидесятых годах полицмейстер, старый кавалерист Огарев, балетоман, страстный любитель пожарного дела и лошадник, организовал специальное снабжение лошадьми пожарных команд, и пожарные лошади были лучшими в Москве. Ими нельзя было не любоваться. Огарев сам ездил два раза в год по воронежским и тамбовским конным заводам, выбирал лошадей, приводил их в Москву и распределял по семнадцати пожарным частям, самолично следя за уходом. Огарев приезжал внезапно в часть, проходил в конюшню, вынимал из кармана платок - и давай пробовать, как вычищены лошади. Ему Москва была обязана подбором лошадей по мастям: каждая часть имела свою "рубашку", и москвичи издали узнавали, какая команда мчится на пожар. Тверская - все желто-пегие битюги. Рогожская - вороно-пегие, Хамовническая - соловые с черными хвостами и огромными косматыми черными гривами, Сретенская - соловые с белыми хвостами и гривами, Пятницкая - вороные в белых чулках и с лысиной во весь лоб, Городская - белые без отметин, Якиманская - серые в яблоках, Таганская - чалые. Арбатская - гнедые, Сущевская - лимонно-золотистые, Мясницкая - рыжие и Лефортовская - караковые. Битюги - красота, силища!
А как любили пожарные своих лошадей! Как гордились ими! Брандмейстер Беспалов, бывший вахмистр 1-го Донского полка, всю жизнь проводил в конюшне, дневал и ночевал в ней.
После его смерти должность тверского брандмейстера унаследовал его сын, еще юноша, такой же удалец, родившийся и выросший в конюшне. Он погиб на своем посту: провалившись во время пожара сквозь три этажа, сошел с ума и умер.
А Королев, Юшин, Симонов, Алексеев, Корыто, Вишневский, десятки лет служили брандмейстерами, всегда в огне, всегда, как и все пожарные, на волосок от смерти!
В старину пожарных, кроме борьбы с огнем, совали всюду, начиная от вытаскивания задохшихся рабочих из глубоких колодцев или отравленных газом подвалов до исправления обязанностей санитаров. И все это без всяких предохранительных средств!
Когда случилась злополучная Ходынская катастрофа, на рассвете, пока еще раздавались крики раздавленных, пожарные всех частей примчались на фурах и, спасая уцелевших, развозили их по больницам. Затем убирали изуродованные трупы, и бешено мчались фуры с покойниками на кладбище, чтобы скорее вернуться и вновь везти еще и еще...
Было и еще одно занятие у пожарных. Впрочем, не у всех, а только у Сущевской части: они жгли запрещенные цензурой книги.
- Что это дым над Сущевской частью? Уж не пожар ли?
- Не беспокойтесь, ничего, эт